Неточные совпадения
Газета оказалась «Правительственным вестником», а чудак — человеком очень тихим, с
большим чувством собственного достоинства и любителем высокой
политики.
— Вы знаете, Клим Иванович, ваша речь имела
большой успех. Я в
политике понимаю, наверно, не
больше индюшки, о Дон-Кихоте — знаю по смешным картинкам в толстой книге, Фауст для меня — глуповатый человек из оперы, но мне тоже понравилось, как вы говорили.
— За наше благополучие! — взвизгнул Лютов, подняв стакан, и затем сказал, иронически утешая: — Да, да, — рабочее движение возбуждает
большие надежды у некоторой части интеллигенции, которая хочет… ну, я не знаю, чего она хочет! Вот господин Зубатов, тоже интеллигент, он явно хочет, чтоб рабочие дрались с хозяевами, а царя — не трогали. Это —
политика! Это — марксист! Будущий вождь интеллигенции…
— Неверно? Нет, верно. До пятого года — даже начиная с 80-х — вы
больше обращали внимания на жизнь Европы и вообще мира. Теперь вас Европа и внешняя
политика правительства не интересует. А это — преступная
политика, преступная по ее глупости. Что значит посылка солдат в Персию? И темные затеи на Балканах? И усиление националистической
политики против Польши, Финляндии, против евреев? Вы об этом думаете?
Самгин, слушая его, думал: действительно преступна власть, вызывающая недовольство того слоя людей, который во всех других странах служит прочной опорой государства. Но он не любил думать о
политике в терминах обычных, всеми принятых, находя, что термины эти лишают его мысли своеобразия, уродуют их. Ему
больше нравилось, когда тот же доктор, усмехаясь, бормотал...
— Нет, отнеситесь серьезно, — просил тот, раскачиваясь на ногах. — Люди, которые знают вас, например Ряхин, Тагильский, Прейс, особенно — Стратонов, — очень сильная личность! — и — поверьте — с
большим будущим,
политик…
Среда, в которой он вращался, адвокаты с
большим самолюбием и нищенской практикой, педагоги средней школы, замученные и раздраженные своей практикой, сытые, но угнетаемые скукой жизни эстеты типа Шемякина, женщины, которые читали историю Французской революции, записки m-me Роллан и восхитительно путали
политику с кокетством, молодые литераторы, еще не облаянные и не укушенные критикой, собакой славы, но уже с признаками бешенства в их отношении к вопросу о социальной ответственности искусства, представители так называемой «богемы», какие-то молчаливые депутаты Думы, причисленные к той или иной партии, но, видимо, не уверенные, что программы способны удовлетворить все разнообразие их желаний.
—
Большая редкость в наши дни, когда как раз даже мальчики и девочки в
политику вторглись, — тяжко вздохнув, сказал Бердников и продолжал комически скорбно: — Особенно девочек жалко, они совсем несъедобны стали, как, примерно, мармелад с уксусом. Вот и Попов тоже
политикой уязвлен, марксизму привержен, угрожает мужика социалистом сделать, хоша мужик, даже когда он совсем нищий, все-таки не пролетар…
Такая отвлеченность отрицает, что
политика есть творчество и искусство, что настоящая,
большая историческая
политика требует особых даров, а не механического применения общих мест,
большей частью невпопад.
[Давно минувшие времена… (ит.)] He только гостиные XVIII столетия не существуют — эти удивительные гостиные, где под пудрой и кружевами аристократическими ручками взлелеяли и откормили аристократическим молоком львенка, из которого выросла исполинская революция, — но и таких гостиных
больше нет, как бывали, например, у Сталь, у Рекамье, где съезжались все знаменитости аристократии, литераторы,
политики.
Я испытывал скуку от мирочувствия и миросозерцания
большей части людей, от
политики, от идеологии и практики национальной и государственной.
— А знаете, какой совет она мне дала на прощанье? «Вы, говорит, теперь отдохните немного и дайте отдохнуть другим. Через год конкурс должен представить отчет в опеку, тогда вы их и накроете… Наверно, хватят
большой куш с радости!» Каково сказано!.. Ха-ха… Такая
политика в этой бабенке — уму помраченье! Недаром миллионными делами орудует.
Втайне старик очень сочувствовал этой местной газете, хотя открыто этого и не высказывал. Для такой
политики было достаточно причин. За дочь Тарас Семеныч искренне радовался, потому что она, наконец, нашла себе занятие и
больше не скучала. Теперь и он мог с ней поговорить о разных делах.
Жаль было… мою милую ученицу и приятельницу Лизу. Я ее просил писать мне из Парижа по-русски, что было бы ей полезно для ее орфографии. И в первом же ее письмеце на русском языке стояли такие строки:"Пет Мич"(то есть Петр Дмитриевич). Я ее (то есть все)
больше и
больше рисую, а у нас здесь будет скоро revolution". Она осталась верна себе по части
политики, хотя немножко рано предсказала переворот 4 сентября.
Помню, что он долго говорил нам о том, что ждет Испанию, если она не расстанется с таким
политиком, как Прим, который метит ни
больше ни меньше как в короли.
Там он сошелся с Сувориным, начал для него работать по составлению календаря, а когда тот начал издавать"Новое время", стал заведовать иностранной
политикой и зарабатывать
большие деньги.
Я представил себе непривлекательно — умное лицо священника — обрусителя… Шалость дрянная… Протоиерей
больше чиновник и педагог и
политик, чем верующий пастырь, для которого святыня таинства стояла бы выше всех соображений… Да, кажется, он мог бы это сделать.
Парламентская
политика проникается ложью, и ложь эта лежит в основе образования парламентского представительства, в борьбе за получение
большего количества голосов.
Следовательно, самая лучшая внутренняя
политика относительно печенегов — это раз навсегда сказать себе: чем меньше им давать, тем
больше они будут упорствовать в удовольствии.
После него стал редактором Петровский, очень друживший с супругами Витте и, кажется,
больше интересовавшийся биржей, падением и повышением бумаг, чем газетой и
политикой.
— Охлажденье, сударь, к нему имеют…
большое охлажденье против прежнего, — отвечал успокоительным тоном Григорий Васильев, — вот уж года четыре мы это замечаем; только и говорят своим горничным девицам: «Ах, говорят, милые мои, как бы я желала выйти замуж!» Барышня, батюшка, умная, по
политике тонкая, все, может быть, по чувствительной душе своей почувствовали, какой оне пред господом творцом-создателем грех имеют.
Политика эта условливает действия разных ведомств и по
большей части направляет известным образом нелицеприятное прокурорское око.
— Да-с, он через свое упорство да через
политику так глупо себя допустил, что его
больше и на свете не стало, — отвечал добродушно и бесстрастно рассказчик и, видя, что слушатели все смотрят на него, если не с ужасом, то с немым недоумением, как будто почувствовал необходимость пополнить свой рассказ пояснением.
— Хочешь? — продолжала Елена, — покатаемся по Canal Grande. [
Большому каналу (ит.).] Ведь мы, с тех пор как здесь, хорошенько не видели Венеции. А вечером поедем в театр: у меня есть два билета на ложу. Говорят, новую оперу дают. Хочешь, мы нынешний день отдадим друг другу, позабудем о
политике, о войне, обо всем, будем знать только одно: что мы живем, дышим, думаем вместе, что мы соединены навсегда… Хочешь?
Коммунистическая власть нередко проявляет
большую гибкость в
политике, она бывает очень оппортунистична в международной
политике, идет на уступки в
политике экономической, она готова дать некоторую свободу в искусстве и литературе.
Ну, какое дело Суворову до ссыльных? Если же таковые встречались у собутыльников за столом — среди гостей, — то при встречах он раскланивался с ними как со знакомыми.
Больше половины вологжан-студентов были высланы за
политику из столицы и жили у своих родных, и весь город был настроен революционно.
— И труда
большого нет, ежели
политику как следует вести. Придет, например, начальство в департамент — встань и поклонись; к докладу тебя потребует — явись; вопрос предложит — ответь, что нужно, а разговоров не затевай. Вышел из департамента — позабудь. Коли видишь, что начальник по улице встречу идет, — зайди в кондитерскую или на другую сторону перебеги. Коли столкнешься с начальством в жилом помещении — отвернись, скоси глаза…
В нашем кругу все обстоит благополучно. Получено письмо Ивана Дмитриевича от 21 сентября. У него опять раны на ногах и
больше, нежели здесь. Персин уверяет, что все должно скоро пройти. Ест черемшу и мажется разными зловониями. Может быть, Чех сам вам писал прямо, а я все-таки вздумал и это вам сказать вместо
политики. Извините, если выйдет дубликат.
Княгиня Васса Семеновна после первого же раза сама осудила эту свою
политику, тем более что из разговора с дочерью поняла, что последней не по сердцу была эта отправка ее любимой дворовой девушки, подруги ее детства, на общую работу с другими дворовыми девушками. Княгиня решила не принимать
больше мер.
А как только вышли на берег, Лелька быстро ушла одна. В тоске бродила по лесу. Долго бродила, зашла далеко, чтоб ни с кем не встречаться. Потом воротилась к себе, в одинокую свою комнату. Села с ногами на подоконник, охватив колени руками. Ночь томила теплынью и тайными зовами. Открыла Лелька тетрадку с выписками из газет (для занятий в кружке текущей
политики) и, после выписки о
большой стачке портовых рабочих в Марселе, написала...
— Ты помолчи, я еще много буду говорить о
политике… Так могло быть при старом капитале, который мы обворовывали, а того
больше — он нас обворовывал. А теперь какой у нас строй? Вот ты говоришь, что в
политике смыслишь, — скажи.
В амбаре, несмотря на сложность дела и на громадный оборот, бухгалтера не было, и из книг, которые вел конторщик, ничего нельзя было понять. Каждый день приходили в амбар комиссионеры, немцы и англичане, с которыми приказчики говорили о
политике и религии; приходил спившийся дворянин, больной жалкий человек, который переводил в конторе иностранную корреспонденцию; приказчики называли его фитюлькой и поили его чаем с солью. И в общем вся эта торговля представлялась Лаптеву каким-то
большим чудачеством.
Меня
больше всего интересовала
политика Анны Петровны, не желавшей даже сестре выдать свои семейные тайны.
Скоро явился Евгений Иванович Суровцев, гимназический врач, человек маленький, черный, юркий, любитель разговоров о
политике и о новостях. Знаний
больших у него не было, но он внимательно относился к больным, лекарствам предпочитал диэту и гигиену и потому лечил успешно.
Евлампий Григорьевич не отстал от привычки называть его «дяденькой» и у себя на
больших обедах, что коробило Марью Орестовну. Он не рассчитывал на завещание дяди, хотя у того наследниками состояли только дочери и фирме грозил переход в руки «Бог его знает какого» зятя. Но без дяди он не мог вести своей
политики. От старика Взломцева исходили идеи и толкали племянника в известном направлении.
— Ничего особенного в
политике.
Большие холода в Париже… бедствие…
— Гм… да… пожалуй, что это и так. Сказывают, и шах персидский тоже такое мнение высказал. Говорят, что когда его в Париже спросили, какая страна ему
больше понравилась, то он ответил: Moi… Russie… politique jamais!.. hourra toujours… et puis [Я… Россия…
политика никогда!.. ура всегда… а потом… (фр.)] айда! И так это, сказывают, Мак-Магонше понравилось, что она тут же выразилась: и у нас, говорит, ваше величество, к будущему приезду вашему то же будет!
Вы уже знаете из объяснений со мной, что на мне собственно лежит, так сказать, внутренняя
политика — и ничего
больше.
Говоря это, я чувствовал, что лицо мое горит от стыда, ибо я сам очень хорошо сознавал, что слова мои — кимвал бряцающий, а советы — не
больше, как подбор пустых и праздных слов. Увы! я и сам не делатель, а только
политик! К счастью, однако ж, Петр Иваныч не заметил моего смущения: он сам в это время поник головой и горькую думу думал.
— Для того, чтобы вы тогда относились ко мне по сходству наших убеждений, а не по чему иному… Я собственно с любовью навсегда покончила: мое недавнее прошедшее дало мне такой урок, что я
больше не поддамся этому чувству, и, кроме того, я убедилась, что и по натуре своей я женщина не любви, а
политики.
Помещики-католики по вероисповеданию
большей частью поляки по происхождению. В краю, во время польского владычества и латинской пропаганды, духовенство стремилось неразрывной цепью сковать веру с
политикой, имя католика с именем поляка. Польское дворянство и здесь, как в Литве, осталось верным преданиям Речи Посполитой; в нем таились готовые элементы к крамолам, обрабатываемые деятельностью польской эмиграции и ксендзов.
«Между нами, — пишет Рокотани, — начался оживленный разговор о
политике, об иезуитах (орден которых был уничтожен покойным папой); о них графиня отозвалась не слишком благосклонно, впрочем, говорила
больше всего о польских делах».
— Глуп народ всё-таки! Вместо того, чтобы ходить с флагами и песнями, он должен бы, уж если почувствовал себя в силе, требовать у начальства немедленного прекращения всякой
политики. Чтобы всех обратить в людей, и нас и революционеров… выдать кому следует — и нашим и ихним — награды и строго заявить —
политика больше не допускается!..
Лебедев. У Франции
политика ясная и определенная… Французы знают, чего хотят. Им нужно лущить колбасников и
больше ничего, а у Германии, брат, совсем не та музыка. У Германии кроме Франции еще много сучков в глазу…
"Что за вежливый город! — подумал я, — как ласкают заезжего! Все принимают участие. Но не на таковского напали! Я им покажу, что и в Хороле
политика известна не меньше Петербурга!"И по такому побыту еще
больше начал благодарить и сказал наотрез:"Ей-богу, не сяду, а еще
больше — при вас…"
Господа! я не без намерения остановился на этом предмете
больше чем нужно, ибо он есть фундамент, на котором зиждется наша становая внутренняя
политика.
— И я говорю, не хорошо-с, а особенно: к чему о том через столько прошлых лет вспоминать-с, да еще при
большой публике и в народном месте, каковы есть трактирные залы на благородной половине, где всякий разговор идет и всегда есть склонность в уме к
политике.
В промежутки он курил, пил чай, беседовал немножко о
политике, немножко об общих делах, немножко о картах и
больше всего о назначениях.
Мотька хоть и ругалась с Мишкой, но это было только одной формой и делалось для видимости. В сущности Мотька сразу отмякла и
больше не подводила Мишку под генеральскую грозу, а даже предупреждала, когда генеральша «в нервах». Мишка вел свою
политику и не показывал вида, что замечает что-нибудь Савелий настолько увлекся начатой игрой, что уже начал стесняться Мишки и
больше отмалчивался, когда тот что-нибудь расспрашивал.
— Ни за что, а так… всё
больше из-за
политики, — зевнул Петр Дмитрич. — Борьба левой и правой. Я, обскурант и рутинер, осмелился употребить в официальной бумаге выражения, оскорбительные для таких непогрешимых Гладстонов, как наш участковый мировой судья Кузьма Григорьевич Востряков и Владимир Павлович Владимиров.